Главная
Душан Васильев
поэт
Веет снег
Сегодня утром шёл первый снег,
тихо и сумрачно, как катафалк,
когда он кого-то везёт в последний путь.
И голос моей души умолк,
теперь он дрожит, словно прут.
Сегодня утром первый падал снег,
там, среди белого, спускающегося мира
мое раненое сердце дрожит, трепещет, плачет,
словно кто-то гонит его в припорошённое распутье.
И глаза мои красные
слёзы роняют, но в них они не найдут укрытье.
Мой образ румяный прохладен, как смерть.
моё сердце раненое раскалывается
и рыдает;
душа оголённо дрожит, будто жердь.
Набат на похороны зазывает,
и тихо веет, снегом всё завевает...
И тихо падает снег -
снег идет.
Сегодня утром шёл первый снег,
тихо и сумрачно, как катафалк,
когда он кого-то везёт в последний путь.
И голос моей души умолк,
теперь он дрожит, словно прут.
Сегодня утром первый падал снег,
там, среди белого, спускающегося мира
мое раненое сердце дрожит, трепещет, плачет,
словно кто-то гонит его в припорошённое распутье.
И глаза мои красные
слёзы роняют, но в них они не найдут укрытье.
Мой образ румяный прохладен, как смерть.
моё сердце раненое раскалывается
и рыдает;
душа оголённо дрожит, будто жердь.
Набат на похороны зазывает,
и тихо веет, снегом всё завевает...
И тихо падает снег -
снег идет.
Наша любовь
Наша любовь: жизнь цветочных раздолий,
когда солнце согревает снежные покровы,
она благоухает молодым зелёным зерном,
и ладаном чистых трехкрылых богомолий.
Наша любовь – это луч светлой надежды,
мягкий и нежный, без немирных ночей,
как когда перед ясным майским вечером
соловей поёт тихие серенады, как прежде.
Наша любовь – это обнажённые ветки,
это тот густой туман, что нас окутал,
а увядший листок – болезненный сирота.
Любовь беззвучно умрёт в этой клетке.
Наша любовь: жизнь цветочных раздолий,
когда солнце согревает снежные покровы,
она благоухает молодым зелёным зерном,
и ладаном чистых трехкрылых богомолий.
Наша любовь – это луч светлой надежды,
мягкий и нежный, без немирных ночей,
как когда перед ясным майским вечером
соловей поёт тихие серенады, как прежде.
Наша любовь – это обнажённые ветки,
это тот густой туман, что нас окутал,
а увядший листок – болезненный сирота.
Любовь беззвучно умрёт в этой клетке.
Хочу
Я хочу, протащив за собой мяса вес,
с телом, в котором имеется кровь,
когда-нибудь самым первым стать,
при достиженьи далёких небес.
Я хочу, чтоб на каждом шагу,
при каждом моём дыхании,
мог любви причиною являться,
и без всяких ненужных усилий
мог бы восторженно расхохотаться.
Я хочу шагнуть мертвецки бледным
к трупу, лежащему в яме,
чтоб назад весёлым прибыть,
и одним своим взором на панораме
все её виды в себя вместить.
Хочу в темноте, победивши страх,
в себе зажечь огромное пламя,
чтобы осенить им себя на время,
пока путешествую в дальних мирах.
Хочу лишь самим себе быть страхом,
чтобы найти в себе что-то Новое
и Необъятное,
чтоб смех от паники освободил,
как тот, что рукою властною
своими страстями людей всех
объединил.
Я хочу, протащив за собой мяса вес,
с телом, в котором имеется кровь,
когда-нибудь самым первым стать,
при достиженьи далёких небес.
Я хочу, чтоб на каждом шагу,
при каждом моём дыхании,
мог любви причиною являться,
и без всяких ненужных усилий
мог бы восторженно расхохотаться.
Я хочу шагнуть мертвецки бледным
к трупу, лежащему в яме,
чтоб назад весёлым прибыть,
и одним своим взором на панораме
все её виды в себя вместить.
Хочу в темноте, победивши страх,
в себе зажечь огромное пламя,
чтобы осенить им себя на время,
пока путешествую в дальних мирах.
Хочу лишь самим себе быть страхом,
чтобы найти в себе что-то Новое
и Необъятное,
чтоб смех от паники освободил,
как тот, что рукою властною
своими страстями людей всех
объединил.
Отдых
За окном померкли солнца лучи,
когда он уже лежал в постели
и на лицо приглушённо присели,
как когда мать разжигает огонь свечи.
Неожиданно взбодрился он, потревожен,
случается вдруг пробуждения фаза.
Но тут-же вспомнил, что отдых положен -
почему не сомкнул он глаза?
Комната снова покоится в мире,
звуки притихнут и пропадут.
Лучи открывают двери пошире,
но и они восвояси уйдут…
За окном померкли солнца лучи,
когда он уже лежал в постели
и на лицо приглушённо присели,
как когда мать разжигает огонь свечи.
Неожиданно взбодрился он, потревожен,
случается вдруг пробуждения фаза.
Но тут-же вспомнил, что отдых положен -
почему не сомкнул он глаза?
Комната снова покоится в мире,
звуки притихнут и пропадут.
Лучи открывают двери пошире,
но и они восвояси уйдут…
В кабаках смерти
Облако властвует, словно полная луна
как доска, вбитая в небо насильно,
и красная кровь течёт бесконечной рекой.
И дороги сплелись во мгле,
что когда-то водили порознь.
В домах скелетов тени шарятся повсюду,
в селе разноцветном, далёком.
Нет ничего, что бы дурманило нас в этот час,
и все мы сильные, главари жестокие
в этой бойне.
Разве ждём мы от ласточек спасения,
шагая по крови днём?
Вот мы лежим, упавши в сырых углах,
и слушаем, как тишина
сладко шепнёт и замолкнет.
Над головами дождь выливается на нас,
как жёлтый, увядший и влажный сноп -
и это вся наша судьба.
Рухнем у дерева сломанного, – вспыхнет путь к смерти для нас,
и это все события крупные.
И перекинется пожар зловещий
через все реки, моря и страны,
Мы все умрём, наверное, завтра или немного спустя,
Огненной проклятой смертью.
(Неужто это страшней,
чем день или два прожить с головой пробитой?)
Побеждённые колокольни в испуге молчат,
полагаешь, что они моментально хотят сбежать,
удалившись в сомнительно-утопическое.
Нет ничего, что могло бы вывести нас на чистоту,
одного лишь страстно я желаю,
или же в голову выстрел один,
Чтоб прямо сейчас пресытиться всем,
сломанным и жестоким.
Облако властвует, словно полная луна
как доска, вбитая в небо насильно,
и красная кровь течёт бесконечной рекой.
И дороги сплелись во мгле,
что когда-то водили порознь.
В домах скелетов тени шарятся повсюду,
в селе разноцветном, далёком.
Нет ничего, что бы дурманило нас в этот час,
и все мы сильные, главари жестокие
в этой бойне.
Разве ждём мы от ласточек спасения,
шагая по крови днём?
Вот мы лежим, упавши в сырых углах,
и слушаем, как тишина
сладко шепнёт и замолкнет.
Над головами дождь выливается на нас,
как жёлтый, увядший и влажный сноп -
и это вся наша судьба.
Рухнем у дерева сломанного, – вспыхнет путь к смерти для нас,
и это все события крупные.
И перекинется пожар зловещий
через все реки, моря и страны,
Мы все умрём, наверное, завтра или немного спустя,
Огненной проклятой смертью.
(Неужто это страшней,
чем день или два прожить с головой пробитой?)
Побеждённые колокольни в испуге молчат,
полагаешь, что они моментально хотят сбежать,
удалившись в сомнительно-утопическое.
Нет ничего, что могло бы вывести нас на чистоту,
одного лишь страстно я желаю,
или же в голову выстрел один,
Чтоб прямо сейчас пресытиться всем,
сломанным и жестоким.
На дне
От падения укатились в сторону наши главы,
нет пророка, чтоб он изрёк нам, что мы неправы.
Перед тем, как утро рассеет тьму
светом загадочным под скалой,
будто завесы тяжёлые, он от небес отделяется.
А из снов, и небес с грозным гулом гоняются
Завтра, Давно и Вчера,
суда и маги, кометы и женщины
они в кровавое колесо жизни сплетаются
под гаванью белых надмирных мостов.
Когда полночь хлещет флагами блуда
и в руки свои возьмёт корму рулевую,
не взлетает солнце или тень отовсюду,
а жалости наши и радости
спускаются мёртвыми на мостовую.
И никто не вскочит на гор вершину,
где струится вечный поток,
туда, где всё происходит до дна,
где всех грехов и мечтаний,
всех душ и небес видна глубина.
От падения укатились в сторону наши главы,
нет пророка, чтоб он изрёк нам, что мы неправы.
Перед тем, как утро рассеет тьму
светом загадочным под скалой,
будто завесы тяжёлые, он от небес отделяется.
А из снов, и небес с грозным гулом гоняются
Завтра, Давно и Вчера,
суда и маги, кометы и женщины
они в кровавое колесо жизни сплетаются
под гаванью белых надмирных мостов.
Когда полночь хлещет флагами блуда
и в руки свои возьмёт корму рулевую,
не взлетает солнце или тень отовсюду,
а жалости наши и радости
спускаются мёртвыми на мостовую.
И никто не вскочит на гор вершину,
где струится вечный поток,
туда, где всё происходит до дна,
где всех грехов и мечтаний,
всех душ и небес видна глубина.
Святое моё Воскресенье
Часы моего откровения,
о, святое моё Воскресенье,
почему же ты чаще не возникаешь?
Ты золотым алтарём сверкаешь
верою и молитвой меня увлекаешь
и в понимании не иссякаешь
о, святое моё Воскресенье.
О, святое моё Воскресенье!
Времена моего вдохновения,
приметит твоё наблюдение
чистых листов бумаги мир,
и хрустальные чаши потир
с синими и чёрными чернилами,
и новых перьев строчилами,
те, что смогут принять подношенье:
желания, мысли и боли беря,
новой брани и старых грехов прощенье,
всех надежд восходящая заря,
и всех чаяний предвкушенье...
Если б они непрерывно меня посещали,
то мои взгляды бы постоянно сияли,
и перед этим блеском в моих глазах
все бы завесы вниз упали,
и любая из них открывала прозренье...
И, может быть, не было бы отпеванием,
если б оно одарили вниманьем
времена моего вдохновения.
О, святое моё Воскресенье!
Часы моего откровения,
о, святое моё Воскресенье,
почему же ты чаще не возникаешь?
Ты золотым алтарём сверкаешь
верою и молитвой меня увлекаешь
и в понимании не иссякаешь
о, святое моё Воскресенье.
О, святое моё Воскресенье!
Времена моего вдохновения,
приметит твоё наблюдение
чистых листов бумаги мир,
и хрустальные чаши потир
с синими и чёрными чернилами,
и новых перьев строчилами,
те, что смогут принять подношенье:
желания, мысли и боли беря,
новой брани и старых грехов прощенье,
всех надежд восходящая заря,
и всех чаяний предвкушенье...
Если б они непрерывно меня посещали,
то мои взгляды бы постоянно сияли,
и перед этим блеском в моих глазах
все бы завесы вниз упали,
и любая из них открывала прозренье...
И, может быть, не было бы отпеванием,
если б оно одарили вниманьем
времена моего вдохновения.
О, святое моё Воскресенье!
Лихорадка
Я вспоминаю, ко мне через небо
шальные летели журавли,
что один из наших на дереве
виселицу срубил,
что меня вдаль волны унесли,
и что жизнь я едва не сгубил
погружаясь в какую-то тьму . . .
... И в больнице проснулся я
бесконечной ночью одной.
Глаза мои полыхали
и узкими стали,
(я думаю, белые женщины мне это рассказали …)
и вдоль по телу пробегали
жуки холодные или муравьи.
Я ждал, что петухом будет песня спета,
чтобы заря смогла о себе заявить,
выбросивши передо мной
две-три пригоршни солнца света.
И ветер, чтобы очистить с земли тот слой,
которой ночь её заплела.
И нет никого, чтоб мне воду принёс.
А когда заря пришла,
тогда всё передо мной
начало кружиться в бешеном ритме:
палаты, столы и миски, больничные проходы…
недели, годы, века,
дни и часы, жизненные эпизоды. . .
Из флаконов с лекарствами
приоткрытыми
отвесили мне поклон
и голосами весны забытыми
в уши запели, раздался трезвон:
Бом, не бойся смерти!
Ведь она вся трясётся,
как волк дрожит от огня.
Бом, она нас
лишь издалека задирает,
но испокон веков избегает,
ведь, ей убегать от нас придётся,
в сознаньи увечья храня.
Бом, не бойся смерти!
Дон, дин, дон . . .
И вновь наступила ночь.
Я вспоминаю, ко мне через небо
шальные летели журавли,
что один из наших на дереве
виселицу срубил,
что меня вдаль волны унесли,
и что жизнь я едва не сгубил
погружаясь в какую-то тьму . . .
... И в больнице проснулся я
бесконечной ночью одной.
Глаза мои полыхали
и узкими стали,
(я думаю, белые женщины мне это рассказали …)
и вдоль по телу пробегали
жуки холодные или муравьи.
Я ждал, что петухом будет песня спета,
чтобы заря смогла о себе заявить,
выбросивши передо мной
две-три пригоршни солнца света.
И ветер, чтобы очистить с земли тот слой,
которой ночь её заплела.
И нет никого, чтоб мне воду принёс.
А когда заря пришла,
тогда всё передо мной
начало кружиться в бешеном ритме:
палаты, столы и миски, больничные проходы…
недели, годы, века,
дни и часы, жизненные эпизоды. . .
Из флаконов с лекарствами
приоткрытыми
отвесили мне поклон
и голосами весны забытыми
в уши запели, раздался трезвон:
Бом, не бойся смерти!
Ведь она вся трясётся,
как волк дрожит от огня.
Бом, она нас
лишь издалека задирает,
но испокон веков избегает,
ведь, ей убегать от нас придётся,
в сознаньи увечья храня.
Бом, не бойся смерти!
Дон, дин, дон . . .
И вновь наступила ночь.
Сентябрь
Воздух пока остаётся тёпл и чист,
и Солнце всё ещё сильно греет.
Но испод крова, когда помрачнеет
расправляют перья сезонные птицы.
Воздух пока остаётся тёпл и чист,
но в гуще леса из дуба темницы
падает первый жёлтый лист...
Воздух пока остаётся тёпл и чист,
и Солнце всё ещё сильно греет.
Но испод крова, когда помрачнеет
расправляют перья сезонные птицы.
Воздух пока остаётся тёпл и чист,
но в гуще леса из дуба темницы
падает первый жёлтый лист...
Стихи о моей душе
Душа моя ныне постала мрачна и уныла,
как опустевший осенью поздней сад.
. . . . . . . . . . . .
я в чёрную землю ростки посадил,
и сад мой чарующе расцветал,
вдруг кто-то дорожку мне преградил.
Тогда ещё я безмятежно спал,
что вы, ведь он мне пообещал
богатый и плодоносный плод.
Но нагрянул тот лживый день
тот, где мороз за солнцем таился,
а я удивился,
Что сад мой замёрз
И горькими стали плоды.
В тот миг нелепой беды,
под корень тупым топором срубил,
растянулись, как чёрные трупы. Я их убил...
Я воздух вдыхал, оживляя усопших огнём
в когда-то цветущих и ароматных аллеях.
Я разжигал кадила, тела их свечами грея,
спасая их жизни и ночью, как светлым днём.
Однажды уснул я, прилёгши устало,
А когда пробудился от короткого сна
То дыхание вечной смерти рядом блуждало
и картина, что взору открылась, была грустна
Садом дуновение смертоносное обладало.
И тогда я отчаянно зарыдал,
безумные нежности говорил.
Весь мир для меня деревьями стал,
Ведь его я в их угасшие жизни вложил...
. . . . . . . . . . . .
Душа моя ныне постала мрачна и уныла,
как опустевший осенью поздней сад.
И потом: имело ли смысл
Орошать их душистыми маслами,
Если сердце холодный зной впитало?
Зачем этот мир, если их уже не стало?
Имело ли ценность,
Чтоб солнце и дальше блистало?
Душа моя ныне постала мрачна и уныла,
как опустевший осенью поздней сад.
. . . . . . . . . . . .
я в чёрную землю ростки посадил,
и сад мой чарующе расцветал,
вдруг кто-то дорожку мне преградил.
Тогда ещё я безмятежно спал,
что вы, ведь он мне пообещал
богатый и плодоносный плод.
Но нагрянул тот лживый день
тот, где мороз за солнцем таился,
а я удивился,
Что сад мой замёрз
И горькими стали плоды.
В тот миг нелепой беды,
под корень тупым топором срубил,
растянулись, как чёрные трупы. Я их убил...
Я воздух вдыхал, оживляя усопших огнём
в когда-то цветущих и ароматных аллеях.
Я разжигал кадила, тела их свечами грея,
спасая их жизни и ночью, как светлым днём.
Однажды уснул я, прилёгши устало,
А когда пробудился от короткого сна
То дыхание вечной смерти рядом блуждало
и картина, что взору открылась, была грустна
Садом дуновение смертоносное обладало.
И тогда я отчаянно зарыдал,
безумные нежности говорил.
Весь мир для меня деревьями стал,
Ведь его я в их угасшие жизни вложил...
. . . . . . . . . . . .
Душа моя ныне постала мрачна и уныла,
как опустевший осенью поздней сад.
И потом: имело ли смысл
Орошать их душистыми маслами,
Если сердце холодный зной впитало?
Зачем этот мир, если их уже не стало?
Имело ли ценность,
Чтоб солнце и дальше блистало?
Колокола
Слышится, как колокола звенят,
будто они себе что-нибудь подчинят,
заполнив простор в комнате темневшей,
где с беспросветностью потускневшей
застывшая женщина не прекращает рыдать.
Женщина в чёрном - моя несчастная мать.
Мама, я не могу среди бела дня
упасть на колени, молясь среди икон,
и проговорить, сквозь вечный сон:
Грешного, Боже, прости меня!
Пусть Бог, возьмёт жизнь мою,
и сердце мне вырвет,
если он, и вправду, сильнее.
Но поверь мне, мама,
что будет твой плач мощнее.
Он не сильнее, мама!
И тогда мать вгляделась в меня,
её серые очи ожили, взгляд изменя,
они были полны босоногим былым,
и всем будущим мелочным и глухим.
Бог не сильнее, мама!
. . . . . . . . . . . .
Ведь, что я посею, то и пожну,
и в море грехов моих
мама идёт ко дну...
Слышится, как колокола звенят,
будто они себе что-нибудь подчинят,
заполнив простор в комнате темневшей,
где с беспросветностью потускневшей
застывшая женщина не прекращает рыдать.
Женщина в чёрном - моя несчастная мать.
Мама, я не могу среди бела дня
упасть на колени, молясь среди икон,
и проговорить, сквозь вечный сон:
Грешного, Боже, прости меня!
Пусть Бог, возьмёт жизнь мою,
и сердце мне вырвет,
если он, и вправду, сильнее.
Но поверь мне, мама,
что будет твой плач мощнее.
Он не сильнее, мама!
И тогда мать вгляделась в меня,
её серые очи ожили, взгляд изменя,
они были полны босоногим былым,
и всем будущим мелочным и глухим.
Бог не сильнее, мама!
. . . . . . . . . . . .
Ведь, что я посею, то и пожну,
и в море грехов моих
мама идёт ко дну...
Фрагменты
I
Наблюдал я сегодня, в лесной полосе,
как увядшие листья, рухнули вниз,
отдавши концы от первого заморозка,
покрывая собою песчаные тропы слегка.
Гляжу, мимоходом просеменил
Лазарь убогонький, в войлоке блеклом,
к небу голову поседевшую протянув,
он усталый, голодный, немного сутулый,
и даже не знает, куда направляет свои шаги.
У меня тогда дыхание спёрло
и прокатилась незаметная слеза.
II
Почему на закате, в ожидании конца,
мной овладевает тень одного лица -
тёплая, мягкая и слегка шелковистая,
словно бы чувство или желание быстрое.
I
Наблюдал я сегодня, в лесной полосе,
как увядшие листья, рухнули вниз,
отдавши концы от первого заморозка,
покрывая собою песчаные тропы слегка.
Гляжу, мимоходом просеменил
Лазарь убогонький, в войлоке блеклом,
к небу голову поседевшую протянув,
он усталый, голодный, немного сутулый,
и даже не знает, куда направляет свои шаги.
У меня тогда дыхание спёрло
и прокатилась незаметная слеза.
II
Почему на закате, в ожидании конца,
мной овладевает тень одного лица -
тёплая, мягкая и слегка шелковистая,
словно бы чувство или желание быстрое.
Мои стихи
Я окровавленных зорь единственный сын,
душа моя похоронена во тьмы глубине,
а лицо полно крупных, тёмных морщин.
Напрасно вы ищете некую песню во мне -
в моем сердце отсутствует ритм.
Я служитель скверных языческих культов,
что воспевает воду, но пьёт хмельное вино.
Я последствие после тяжёлых инсультов,
меня коснувшимся нежным губам суждено
стать неизбежно нечуткими устами.
Повсюду со мной ожидают несчастья и беда,
мой сумрачный взгляд отравляет жизнь всегда.
Кто любит меня, того ждёт вечного горя страда,
ведь нет во мне Бога, и, стало быть, нет стыда,
и нет у меня ни брата, нет сестры.
Со мною, несчастным, нет надежд слепей,
которые никогда лепестков не открывали.
Я корявый стих всех испорченных эпопей,
и заклятье тех женщин, которые низко пали.
Я последний аккорд в самом финале.
Я окровавленных зорь единственный сын,
душа моя похоронена во тьмы глубине,
а лицо полно крупных, тёмных морщин.
Напрасно вы ищете некую песню во мне -
в моем сердце отсутствует ритм.
Я служитель скверных языческих культов,
что воспевает воду, но пьёт хмельное вино.
Я последствие после тяжёлых инсультов,
меня коснувшимся нежным губам суждено
стать неизбежно нечуткими устами.
Повсюду со мной ожидают несчастья и беда,
мой сумрачный взгляд отравляет жизнь всегда.
Кто любит меня, того ждёт вечного горя страда,
ведь нет во мне Бога, и, стало быть, нет стыда,
и нет у меня ни брата, нет сестры.
Со мною, несчастным, нет надежд слепей,
которые никогда лепестков не открывали.
Я корявый стих всех испорченных эпопей,
и заклятье тех женщин, которые низко пали.
Я последний аккорд в самом финале.
Осень
I
Прошлой ночью развратные звёзды
в чистых небесах обнажённо сияли,
а сегодня они на тело нашего сада
первым осенним густым туманом
они с триумфальным кличем упали.
Наши сады все трепещут от страха:
розы, склонившись пред их обманом,
призывают к пощаде у них.
И мелкая трава желтая
тоже глаза обратила свои к небу,
где осень своею холодной рукой
огромные мрачные тучи рисует.
И сегодня жизнь нашего сада диктует
осенний туман, который его заполонил,
сошедши с поблекшей тяжёлой тоской.
И у калитки часовни на кладбище
ветер в размеренном ритме бьёт...
Тишина гробовая... Звуки умерли окончательно...
Солнце далёко и потихоньку гаснет мечтательно...
И у калитки часовни на кладбище
ветер в размеренном ритме бьёт...
Единственно в церкви кадило вечное
тихонько светится не перестаёт...
II
Сегодня с зарёй наступил ноябрь
и тотчас в цветнике роза поседела,
поднялся голодный и шумный город
слышатся стоны и вопли без предела,
тревога немирной толпой овладела.
В сердце моём невесёлые дни наступили
стало оно полно томления ледяного,
а горожане в мгновение завопили:
- дайте ж неба, дайте воздух,
пожалуйста, хоть немного!
Оголодавший титан весь дрожит:
стало темно и наступает ночь
и против похотливого мрака
который все жертвенники разрушит,
не трусьте, проклятая ночь грядёт,
которая вслед за собой принесёт
вечную ненависть, что нас задушит -
Где исцеление, что посодействует нам?
Как мы найдём против мрака бальзам?
Ветер свирепый зловеще виляет
приближается чёрная катастрофа:
Это Голгофа! Голгофа! Голгофа!
Человек лишь мукой освоит Божие царство
а, единственно, смерть – от всего лекарство!
Сегодня с зарёй наступил ноябрь
и тотчас в цветнике роза поседела,
поднялся голодный и шумный город
слышатся стоны и вопли без предела,
тревога немирной толпой овладела.
III
Тучи лежали на яростном своде,
небо повсюду тянулось без края,
природа была на своём исходе
грязную синюю кровь проливая,
а в осенней едет трясине печальной,
булькая и скрипя телегой локальной
впряжённой глупыми и тощими бычарами.
Доносится с перепутья в песне бесконечной
полной щемящей тоски и боли сердечной,
как нищий рыдает над уходящими чарами.
А вдали, на струящемся родничке
девонька оскудевшая
льёт слёзы... стенает... плачет навзрыд...
I
Прошлой ночью развратные звёзды
в чистых небесах обнажённо сияли,
а сегодня они на тело нашего сада
первым осенним густым туманом
они с триумфальным кличем упали.
Наши сады все трепещут от страха:
розы, склонившись пред их обманом,
призывают к пощаде у них.
И мелкая трава желтая
тоже глаза обратила свои к небу,
где осень своею холодной рукой
огромные мрачные тучи рисует.
И сегодня жизнь нашего сада диктует
осенний туман, который его заполонил,
сошедши с поблекшей тяжёлой тоской.
И у калитки часовни на кладбище
ветер в размеренном ритме бьёт...
Тишина гробовая... Звуки умерли окончательно...
Солнце далёко и потихоньку гаснет мечтательно...
И у калитки часовни на кладбище
ветер в размеренном ритме бьёт...
Единственно в церкви кадило вечное
тихонько светится не перестаёт...
II
Сегодня с зарёй наступил ноябрь
и тотчас в цветнике роза поседела,
поднялся голодный и шумный город
слышатся стоны и вопли без предела,
тревога немирной толпой овладела.
В сердце моём невесёлые дни наступили
стало оно полно томления ледяного,
а горожане в мгновение завопили:
- дайте ж неба, дайте воздух,
пожалуйста, хоть немного!
Оголодавший титан весь дрожит:
стало темно и наступает ночь
и против похотливого мрака
который все жертвенники разрушит,
не трусьте, проклятая ночь грядёт,
которая вслед за собой принесёт
вечную ненависть, что нас задушит -
Где исцеление, что посодействует нам?
Как мы найдём против мрака бальзам?
Ветер свирепый зловеще виляет
приближается чёрная катастрофа:
Это Голгофа! Голгофа! Голгофа!
Человек лишь мукой освоит Божие царство
а, единственно, смерть – от всего лекарство!
Сегодня с зарёй наступил ноябрь
и тотчас в цветнике роза поседела,
поднялся голодный и шумный город
слышатся стоны и вопли без предела,
тревога немирной толпой овладела.
III
Тучи лежали на яростном своде,
небо повсюду тянулось без края,
природа была на своём исходе
грязную синюю кровь проливая,
а в осенней едет трясине печальной,
булькая и скрипя телегой локальной
впряжённой глупыми и тощими бычарами.
Доносится с перепутья в песне бесконечной
полной щемящей тоски и боли сердечной,
как нищий рыдает над уходящими чарами.
А вдали, на струящемся родничке
девонька оскудевшая
льёт слёзы... стенает... плачет навзрыд...
Осенние стихи
Осень заслала вперёд нудные дожди
чтоб объявить, что она теперь в пути,
и что уже не сегодня-завтра придёт;
и ветерка, своего ночного работника,
чтоб ей обеспечить серебряный иней...
И всё ласкается и прощается, как на вокзале,
ведь знает, что уже на днях умереть суждено.
Солнце устало лобзает наивную Землю
прежде чем бросить её на сносях,
твердо уверенной в "до свидания".
(И ветер нежно сплетает кудрявую косу
надеясь, уйти с кругляшкою под венец.)
И миллионы неверных людей
без звона и песни, бледны словно смерть,
передвигают святыни печальные
вокруг увядающей усыпальницы.
Деревья глядят заплаканными глазами,
провожая каждый жёлтый листик
крупной слезинкой.
А небо унылое печально помахивает,
оно переселяется в бесконечность...
В моем сердце все люди и скарб
и времена, что беспрестанно текут,
внушают что-то... некие стихи...
а эти стихи – улыбка сквозь слезы,
Песня жизни и стон смерти,
то, что у нас над головами парит,
не имеется: будет! и нет: не будет!..
Поклон и гимн вечной осени....
Осень заслала вперёд нудные дожди
чтоб объявить, что она теперь в пути,
и что уже не сегодня-завтра придёт;
и ветерка, своего ночного работника,
чтоб ей обеспечить серебряный иней...
И всё ласкается и прощается, как на вокзале,
ведь знает, что уже на днях умереть суждено.
Солнце устало лобзает наивную Землю
прежде чем бросить её на сносях,
твердо уверенной в "до свидания".
(И ветер нежно сплетает кудрявую косу
надеясь, уйти с кругляшкою под венец.)
И миллионы неверных людей
без звона и песни, бледны словно смерть,
передвигают святыни печальные
вокруг увядающей усыпальницы.
Деревья глядят заплаканными глазами,
провожая каждый жёлтый листик
крупной слезинкой.
А небо унылое печально помахивает,
оно переселяется в бесконечность...
В моем сердце все люди и скарб
и времена, что беспрестанно текут,
внушают что-то... некие стихи...
а эти стихи – улыбка сквозь слезы,
Песня жизни и стон смерти,
то, что у нас над головами парит,
не имеется: будет! и нет: не будет!..
Поклон и гимн вечной осени....
Ночи
Ночи во мне, будто в уповании,
словно по полю пламя, осень прошла,
с её нескончаемыми тенями:
и всё красивое целыми днями
выливается в тут же в стихи,
что бьются в ритме крови моей.
Тогда хочется мне обнять всех грустных,
осрамлённых, оставленных и страшных,
и всех, у кого душа нараспашку.
На твердой кровати смертельного сна
с ними желал бы вместе стенать,
и, что сердце моё промолвить
разбитое вместе с ними не спит.
Но когда пересохнет моя горючая слеза
и ветер развеет в душе мне тихие голоса,
слезами я должен сердце своё призывать,
чтоб в оно состоянии было мне сны спасать...
Ночи во мне, будто в уповании,
словно по полю пламя, осень прошла,
с её нескончаемыми тенями:
и всё красивое целыми днями
выливается в тут же в стихи,
что бьются в ритме крови моей.
Тогда хочется мне обнять всех грустных,
осрамлённых, оставленных и страшных,
и всех, у кого душа нараспашку.
На твердой кровати смертельного сна
с ними желал бы вместе стенать,
и, что сердце моё промолвить
разбитое вместе с ними не спит.
Но когда пересохнет моя горючая слеза
и ветер развеет в душе мне тихие голоса,
слезами я должен сердце своё призывать,
чтоб в оно состоянии было мне сны спасать...